Владимир Юровицкий:
АВТОДОСЬЕ
List Banner Exchange << Баннер
LBE
 <<< Оглавление Главная страница Гостевая >>> 


ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ

Детство. Юность. Годы учебы. Первый кризис.
(1937 - 1968)

Мне 54 года. Родился 29 мая 1937 года в Ленинграде (по теперешним временам Санкт-Петербурге).
Два имени скитались в мире,
И волны их несли незримо
К той точке, где их встреча ждет,
С нее я дней веду отсчет.


При рождении я получил имя Владимир и был записан под фамилией "Зайцев-Литвин". В детском доме я утерял еврейскую половинку фамилии и до 28 лет был Владимиром Зайцевым, в 1965 году, при женитьбе, взял фамилию жены и с тех пор и до нынешних известен этому миру (если известен) и записан в досье различных учреждений под именем "Владимир Юровицкий".
Отец - Литвин Михаил Яковлевич, еврей, был заведующим (а ранее, возможно, и владельцем) антикварного магазина в Ленинграде на Невском, возле Московского вокзала, хорошо известного всем ленинградцам (петербуржцам). Погиб во время войны. Его не помню и не знал.
Мать - Тимченко Мария Григорьевна (в девичестве Зайцева), из смешанной русско-казацкой семьи. Дед по матери происходит из старинного, но обедневшего рода Зайцевых, у прадеда Федота было небольшое поместье в Старом Осколе. По преданию этот дворянский род происходил от боярина по прозвищу "Заяц-Рваное Ухо". У деда Григория было два брата Алексей и Федор и сестра Анна. Алексей был до революции городской голова Киева. Григорий во время гражданской войны пошел в Красную Армию, а его братья сражались на стороне белых. И во время гражданской войны моей двоюродной бабке Анне из Ростова приходилось по очереди прятать братьев. Приходят в Ростов красные - она прячет моего деда Григория, приходят красные - она прячет Алексея и Федора. В дальнейшем Федор Федотович эвакуировался с Белой Армией в Париж, а Алексей эмигрировал в Америку, дальнейшая их судьба неизвестна.
Дед мой был после гражданской войны партийным деятелем и организатором коммун в Ейском районе, однако затем примкнул к троцкистской оппозиции, в начале тридцатых годов был арестован, где заболел. Хлопотами родственников был в тридцать седьмом выпущен из тюрьмы, якобы, по личному распоряжению Калинина и вскоре умер. Так что в этом ему повезло, умер не в ГУЛАГе, а в кругу семьи. (Увы, практически всем моим родственникам старшего поколения пришлось в то или иное время отведать лагерной баланды).
Бабка по матери происходила из казацкого рода Бондаренко. Ее отец Сергей Бондаренко был полковником и казацким атаманом в Ейском районе, в молодости служил в лейб-гвардии - личной охране Императора.
Семья перед войной жила на Моховой улице. В Ленинград из Ейска она перебралась после ареста деда с помощью материнской тетки Елизаветы Евсеевны, оказавшейся в Ленинграде замужем за Георгием Кирилловичем, выходцем из тверских дворян, ставшим позднее одним из лучших дамских парикмахеров Ленинграда, обслуживающим звезд Мариинки и дам из высшего общества Ленинграда. (По поводу родственных связей: моя родная тетя, воспитывавшаяся в семье Георгия Кирилловича, вышла замуж за польского морского офицера Петрашкевича, ныне польского адмирала в отставке, внучатого племянника Феликса Эдмундовича Дзержинского). Во время войны дом был разбомблен, и мы переехали в соседний дом, в квартиру, в которой сейчас размещается журнал "Звезда". Мать до войны работала в антикварном магазине на Невском, затем в столовой школы курсантов на острове Валаам, где ее и застала война. Во время блокады мать также работала в ленинградской столовой и была арестована и посажена в тюрьму (за "обвес на 7 граммов котлеты и 20 граммов хлеба"). Из тюрьмы она была эвакуирована (эвакуация заключенных и их фактическое спасение - это одна из неизвестных до сих пор страниц блокадной истории и истории "Органов"), после вывоза на Большую Землю она была вскоре выпущена на свободу, уехала в Самарканд, затем завербовалась на строительство нового города Небит-Дага - города нефтяников Туркмении - где вышла замуж за сосланного, как "пособника фашистов", Тимченко Николая Семеновича, который в возрасте 16 лет был угнан немцами на работу в Восточную Пруссию, освобожден советскими войсками, призван в армию, а после демобилизации был объявлен пособником немцев и сослан в Небит-Даг без права выезда, в 1947 году дело возобновили, приговорили к 25 годам заключения, был освобожден в 1955 году, реабилитирован, умер в 1971 году от болезни крови.
Бабушка умерла во время блокады от истощения, и ребенком я остался один в квартире вместе с мертвой бабкой. Голод выгнал меня на улицу ("Меня не съели/ В Ленинграде. Кого же мне/ Благодарить?" - Хокка). Случайно меня подобрала какая-то женщина, отвела в детприемник, откуда с дистрофией третьей степени был через Ладожское озеро осенью 1942 года. Плыло два катера - один с раненными, другой с детьми. Один катер был потоплен немецкими самолетами. Эвакуирован в Сибирь, в Специальный Ленинградский детский дом N 1 Кемеровской области в деревне Боровушка в десяти километрах от Кемерово, где и пробыл до 1951 года. Воспоминания доблокадных и блокадных лет отразились в рассказе "Пулковский меридиан".
В детском доме закончил 7 классов. Из самых светлых детских воспоминаний - пребывание в Артеке в 1950 году. Это после суровой сибирской природы, сибирской глуши было сказкой, которая до сих пор во мне. Крым, Москва, долгий путь через страну. И еще одно воспоминание, уже умершее, но очень долго точившее меня в свое время. Сибирская зима. Лунная ночь, точнее поздний вечер. Вокруг поле и внизу течет замерзшая речка Каменка. И я под холодным блеском звезд (это, кажется, шестой класс) даю себе зарок или клятву или ставлю себе жизненную цель, что стану математиком, поступлю именно в МГУ на мехмат и буду как Чебышев. Математика была моей лучшей любовью. А математики в моих глазах - небожители горних пространств теории чисел. Но поступил в Кемеровский химико-технологический техникум на механическое отделение. (Это было уже чудом и впервые, ибо дорога из детдома была одна - в ремеслуху, статус "специального Ленинградского" к тому времени был у детдома уже снят). Техникум готовил специалистов для пороховой промышленности. Из особых впечатлений этого времени - поездка в Среднюю Азию, в Небит-Даг, к матери, мы перед этим нашли друг друга, обратный путь без билета и денег, отразившийся в одной из историй "Саги о Васе Мохнатове".
Окончил техникум в 1955 году, был распределен на пороховой завод в г. Стерлитамаке, в котором проработал в должности механика по ремонту и обслуживанию около года. В пятьдесят шестом был призван в армию, служил в радиолокационных частях на Камчатке. Это было время первого реактивного пассажирского самолета, который я лично "вел" при первом перелете Коккинаки на Камчатку, и первого спутника, время, когда люди, как никогда раньше, много глядели в небо. И тот, кто жил в те годы и сейчас говорит, что все было мерзко и все ошибочно - неужели он забыл то "небо пятьдесят седьмого"?
После демобилизации в пятьдесят восьмом (на Крайнем Севере в то время срок службы был снижен до двух лет) переехал к матери ("Химия - я тебя не знаю", сказал я себе еще в армии). В Небит-Даге работал радистом, затем электромехаником в геофизической экспедиции, а в 1960 году поступил в Московский физико-технический институт, который и окончил в 1966.
На физтехе учился на кафедре лауреата Нобелевской премии академика П.Л.Капицы - "физика и техника низких температур". Одновременно сдаю экзамены по теорминимуму Ландау для поступлению в аспирантуру при Институте теоретической физики (нынче ИТФ им. Л.Д.Ландау). Образ Ландау до сих пор у меня перед глазами. Худое костлявое тело и горящий взгляд, дух, нашедший себе случайную оболочку. Дважды я сдавал первый экзамен теорминимума - математику - лично Льву Давидовичу. Первый раз в маленьком рабочем кабинетике двухэтажной "английской" квартиры (через два года я сам поселюсь в соседней квартире, где было организовано общежитие студентов, проходящих практику в Институте физических проблем), и он меня в этот раз прогнал, так как какую-то задачку я выполнил, по его мнению, недостаточно элегантно. Второй раз в его институтском кабинете экзамен кончился более успешно. Последний раз я видел его за несколько дней до смерти, его жена попросила посидеть у Льва Давидовича, пока не придет санитарка. Я сидел возле его дивана, вокруг по стенам были развешены карикатуры на него самого и его учеников и на его научных противников, над его диваном висел портрет девочки, прижавшейся лицом к березке, с широко распространенного календаря, а на диване лежал больной и беспомощный гений физики, и было мучительно больно видеть, как угасал этот могучий дух, как померк свет, казалось излучавшийся из его глаз. Мне даже сейчас стыдно, как я пытался выдавить из себя какую-то пошлую сентенцию о том, что, мол, его жизнь для мировой науки так нужна, на что он мне сказал фразу, в которой может прорвалось все его страдание и сожаление, что приходится уходить, когда еще так много хотелось бы сделать: "Она мне и самому нужна".   
Однако к окончанию института я разочаровываюсь в самом духе современной теоретической физики (в школе Ландау был девиз "Считать, а не понимать") и отказываюсь как от аспирантуры ИТФ, так и от аспирантуры Института физических проблем, и поступаю в Институт точной механики и вычислительной техники (институт ак.Лебедева, центр советского компьютеростроения, где создавались легендарные БЭСМы). В 67 году перешел в Институт оптико-физических измерений, где мне была поручена работа по разработке системы космического наблюдения над полем боя ядерной войны. Участие в такой военной программе явно агрессивного характера показалось мне морально неприемлемым. И через некоторое время сам спровоцировал свое увольнение, тем более что к этому времени уже был на заметке у Органов.
В 1965 году женился. Первая жена - Юровицкая Маня Пинхусовна, еврейка. Я принял фамилию жены. В этом акте видел в какой-то мере возвращение к своим еврейским корням по отцовской линии, хотя в то время это требовало определенного мужества, пришлось выдержать борьбу со своей супругой, которая возражала, так как хотела для наших детей иметь русскую фамилию и хорошую "пятую графу".
В 1967-68 годах наступает духовный кризис. Появилось ощущение своей бездарности и ненужности. В области авангардной теоретической физики я чувствовал, что ничего не понимаю. Я слышал вокруг "слова", и сам бойко мог говорить такие же "слова", но не было во мне чувства и глубокого понимания этих "слов". Их можно было произносить в строго определенном контексте, только в определенных комбинациях, выход из этих комбинаций и стереотипов вызывал сразу же пустоту, ибо ничего кроме этих комбинаций за этими словами не стояло. Позднее я убедился, что не глубже меня понимали и другие и сделавшие, в том числе, крупные академические карьеры. Но они могли жить и работать в этом мире строго регламентированных слов и клишированных фраз, а мне это было невмоготу. Я не мог заниматься просто "счетом" без глубокого осознания. В области же эксперимента были обычные советские трудности - достать, пробить, извернуться и сделать самому. Для эксперимента нужны были, прежде всего, "золотые" руки слесаря, стеклодува и сантехника, а у меня они были в лучшем случае "латунные", если не просто "чугунные". Не хотелось жить, от жизни нечего было ожидать. Разве что выслужить какую-нибудь степенюшку. Чувство неполноценности и ненужности, чувство того, что мог бы и не появляться на этом свете, ибо ничего ты не сможешь дать ему собственного, своего, личного. Это было ужасно. Сейчас я могу сказать твердо. Что именно это время, а не времена тюрем и психушек, не время, когда я был готов к самоубийству и даже делал к этому попытки, были самыми несчастными в моей жизни, а именно это, когда у меня было внешне "все о'кей", квартира, жена, ребенок, образование, должность, работа. Ей богу, лучше умирать, чувствуя себя "личностью", пусть и непризнанной другими, чем жить, чувствуя и зная своего собственное ничтожество. Этот кризис совпал по времени с чехословацкой весной, с возросшими во всем обществе поисками в духовной и гуманитарной сфере. И я обращаюсь к изучению проблем политэкономии, чтобы найти хотя бы для себя самого ответ на вопрос, в каком же обществе существуем и каково будущее этого общества. Изучаю труды классиков марксизма-ленинизма, читаю "Капитал", труды Ленина и западных и современных советских политэкономистов. И не могу найти в этих работах ответов на вопросы сегодняшнего дня, но вижу, что эти труды явно устарели, односторонни и тенденциозны, что научность в них во многом подменена партийностью. Труды западных политэкономистов также не удовлетворяют, так как они мало отвечали реалиям нашей действительности. Тогда я как-то еще не мог додуматься до того, чтобы объявить или признать эту действительности неправильной и ошибочной и потому вообще не стоящей изучения, а только слома и уничтожения, как додумались через двадцать лет кое-какие из "мыслителей", впрочем, не без подсказки своих западных наставников, для которых уж точно все было ошибкой и глупостью. >>

 

 <<< Оглавление Главная страница Гостевая >>>