Владимир Юровицкий:
АВТОДОСЬЕ
List Banner Exchange << Баннер
LBE
 <<< Оглавление Главная страница Гостевая >>> 


ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ

Московский период "второй" жизни. Философия. Политэкономия. Беседы в
ЦК КПСС. Вторжение в Чехословакию. Литература. Драматургия. Изгнание.
(1968 - 1970)

Поздним вечером 9 мая 1968 года во время размышлений над некоторой проблемой, которую считал центральной в будущем развитии человеческого общества, вдруг услышал "Бога глас", который буквально "прозвучал" и сказал "ответ". И этот день я считает вторым днем своего рождения, днем своего рождения именно в том духовном и творческом облике, который определил всю мою дальнейшую жизнь.
Этот "голос" вдруг сразу и целиком изменил мою жизнь. Это благодаря ему из вполне почтенного физика с прекрасными перспективами для академической карьеры я превратился в изгоя, лишился семьи, дома, друзей, был изгнан из Москвы, подвергался моральному, административному, тюремному и психиатрическому преследованиям.
Этот "голос" многого от меня потребовал, но много и дал в плане творческого развития. Создал личность, которую, чем черт не шутит, возможно со временем и назовут самым блестящим умом второй половины ХХ века. По крайней мере, от такого человека, как академик Татьяна Заславская, такую характеристику я уже получил.
Еще к студенческим годам относятся мои первые пробы литературной деятельности. Я сотрудничаю в журналах "Техника - молодежи", "Юный техник", "Знание - сила", пишу научно-популярные очерки и популярные обзоры актуальных научных работ. К студенческим годам относятся мои первые попытки самостоятельной научной работы. Именно в это время разрабатываю идею нейтринного телескопа, которая получила благожелательную оценку крупного итальяно-советского физика академика АН СССР Бруно Понтекорво, и последний даже обещал свою помощь в ее публикации. Правда, эта работа так и не была доведена мною до конца.
После памятного события мая 1968 года происходит "интеллектуальный взрыв". За несколько месяцев создаю большой труд "Книга законов и пророчеств", в которой разрабатываю новые концепции в области философии, политэкономии и политфинансии. В частности, главная исходная философская предпосылка - это ДИМИЗМ, названный из сокращения слов "дополнительность, информация, материя". Информационное (идеальное) начало и начало материальное есть две взаимно дополнительные (в смысле, близком к боровскому пониманию "дополнительности") ипостаси мира. Бессмысленен вопрос, что, априори, первично, а что - вторично. И в то же время в конкретных анализах этот вопрос вполне осмыслен и решается следующим образом. При изучении динамики процессов, например, исторических, мы должны исходить из первичности материи, быть "историческими материалистами", ибо, в конечном счете, именно материальные условия и их изменение формирует духовное начало. В статике, при рассмотрении данного состояния общества, мы должны первичным фактором считать идею (информацию), ибо именно идея, сформировавшаяся предыдущим развитием материального начала, в настоящий момент определяет и сами направления и тенденции материального развития.
Следующая идея - идея "многослойности" мироустройства. Причем нижележащий слой является базисом, а вышележащий - надстройкой. Так, техника и технология является базисом по отношению к экономике, А последняя в этой паре является надстройкой. В свою очередь экономика является базисом социальной сферы, которая в этом отношении является надстройкой. И т.д. Эта структуризация позволяет правильно оценивать воздействие тех или иных изменений на всю многослойную пирамиду бытия.
Третьим центральным моментом является представление о трех технологических этапах развития технотронного общества. Первый этап характеризуется "индивидуальным способом производства". Т.е. производство осуществляется либо для себя, либо по некоторому персональному, индивидуальному заказу. Второй этап характеризуется "конвейерным способом производства", когда производитель работает на неизвестного ему потребителя, выпускает продукцию "на конвейере", а конкретный потребитель находится лишь после самого процесса производства - на рынке. Этот тип производства и создает "индустрию", индустриальное общество, рыночную экономику и т.д. Однако, еще в конце шестидесятых годов мною было предсказано появление третьего типа производства, которое я назвал "конвейерно-индивидуальным". Для этого типа производства характерно смешение обоих предшествующих производственных типов. В области полуфабриката сохраняется конвейерная схема производства, а готовый продукт завершается уже в условиях индивидуального производства. Либо путем личного труда для себя, либо это специализированные предприятия, которые выполняют окончательную доводку продукта до потребительского состояния по индивидуальным заказам. О том, что этот прогноз в настоящее время явно сбывается, свидетельствует большое количество работ западных футурологов по проблеме "демассофикации". Компьютер придал этому процессу особо мощный стимул. Уже на японских заводах каждый автомобиль или значительная их часть выпускается по конкретным заказам потребителей с учетом их требований и пожеланий. Но изменение способа производства, являющегося самым глубинным базисом современного общества, ведет к глубокой перестройке его экономической, социальной, политической и иной областей.
Было показано, что идея социализма и марксова коммунизма есть доведение идеи конвейерного производства до логического конца, когда ставится на поток, на конвейер даже "производство" человеческой жизни.
Следующая идея касалась самого фундамента политэкономии. Была разработана "двухжидкостная модель товарно-денежных отношений". В этой модели товар и деньги рассматривались как две полярные жидкости, субстанции. В процессе производства происходит поляризация, расщепление "политэкономического вакуума" на стоимость и деньги, на плюс и минус. Причем стоимость прикрепляется в качестве "цены" к произведенному продукту, комбинация каковых создает уже новую политэкономическую категорию "товара", а вторая полярная субстанция в виде денег остается у производителя. В дальнейшем в процессе потребления происходит процесс "аннигиляции" денег и стоимости. На этом политэкономический процесс производства-потребления заканчивается. И начинается новый экоцикл. Такой кругооборот денег и стоимостей определяет все движение экономической жизни.
Был еще ряд других идей. В частности, было разработано несколько теорий цен в соответствии с товарными группами - базисные (по преимуществу, сырьевые) товары, потребительские товары, товары высокого научно-технологического уровня.
Из трех теорий цен опубликована на настоящий день лишь одна - теория цен на товары "высоких технологий" в журнале "Изобретатель и рационализатор", NN 11,12'88, в статье "Всегда ли выгоден научно-технический прогресс", при этом показан принципиально особый характер экономического развития в эпоху НТР - критериальный характер этого развития, связанный с наличием некоторого "критического размера экономической системы". Лишь в экономической системе объема большего (закритического) или равного критическому возможен процесс научно-технического развития. В меньшей по объему экономической системе (докритической) неизбежна экономическая и научно-техническая стагнация. Показано, что как раз в конце шестидесятых годов экономика СССР из надкритической стала докритической и потому процесс стагнации ее стал неизбежным.
Теория цен потребительских товаров, основанная на сопоставлении в системе координат "количество-цена единицы" функциональных зависимостей производственной стоимости и спроса, разработанная мною в конце шестидесятых, в основных своих чертах в дальнейшем была переоткрыта западными экономистами в теории маркетинга.
Наконец, теория цен базисных товаров, включающая в себя одновременно и современную теорию нелинейной "экономо-финансии", дает не только механизмы для установления цен на эти товары, но и определяет саму "стоимость" денег. В условиях крушения золотого стандарта, перехода на чисто бумажные деньги старая золотостоимостная теория (точнее, теория, в которой стоимость денег определяется стоимостью их материального носителя) лишилась основания. В теории использован корзинный подход и аппарат курсовых матриц обмена. К сожалению, современная экономическая и финансовая наука не понимает и не принимает этих представлений, в рамках которых становятся вполне понятными многие процессы самых последних лет в советской экономике. Некоторые элементы этой нелинейной теории цен описаны в статье "Товарные квазивалюты и клиринг: современный подход", "Бизнес и банки", N 44'91.
На основании этих идей было проанализировано состояние экономического и общественного развития на конец шестидесятых годов, предложены были пути модернизации народного хозяйства и общественной жизни страны. Эти предложения практически полностью включали в себя то, что в середине восьмидесятых годов получило название "перестройки". Причем в этих предложениях делался главный упор на многообразии (впоследствии это стало называться экспортным термином "плюрализм") различных форм экономической организации производства.
Публикация работ в советской печати оказалась невозможной, и мною эта работа была послана в ЦК КПСС, причем она была закончена как раз накануне чехословацких событий. В дальнейшем меня дважды приглашали в ЦК (профессор М.И.Волков, зав. чем-то П.А.Скипетров), обсуждали эти проблемы, сказали, что это "очень интересно", но под конец было заявлено, что это "не та точка зрения", что о публикации не может быть и речи, и что партия сделала свой выбор танками в Праге. И я понял, что на страну вновь опускается ночь с продолжительностью не менее пятнадцати лет (пятнадцати-восемнадцатилетний срок колебаний идеологии и политики в СССР мною был ранее определен эмпирическим).
Вторжение в Чехословакию мною было воспринято как личное потрясение. В дни чехословацкой весны я контактировал со многими чешскими товарищами, в том числе достаточно много встречался и обсуждал проблемы изменений как в ЧССР, так и в СССР с корреспондентом ЧТК, позднее дворником, а ныне министром обороны ЧСФР Любошем Добровски. Более того, я предупреждал Любоша, что такое вторжение возможно. Увы, он на это отвечал: "Мы обсуждаем этот вопрос, но не верим, что это возможно". После вторжения, несмотря на всю опасность этого шага, я встретился с г-ном Ангелом, преемником Любоша, которого сразу же попросили из СССР, чтобы разделить с ним это ужасное горе, и передал ему для публикации открытое письмо к народу ЧССР, в котором выражал и свою поддержку, и извинялся перед народом Чехословакии, ибо, увы, и от моего лица, от лица моего народа пришло горе в эту страну. Не знаю, что с ним стало дальше. Сейчас может даже неловко признаться, но первым моим побуждением было, что надо что-то делать. Я сразу же поехал в Институт физических проблем к своему учителю П.Л.Капице с таким фантастическим предложением - вывести под руководством академиков на улицу академические институты для протеста против вторжения. Правда, референт П.Л.Капицы Рубинов, которого я ознакомил с этим проектом и проектом обращения П.Л.Капицы к своим коллегам по академии, даже не допустил меня к нему. Впрочем, еще большее разочарование ожидало меня, когда я увидел, что весь народ, практически вся интеллигенция были в восторге и целиком одобряли это вторжение. И тогда я подумал: "Можно ли обвинять правительство, которое делает то, что так горячо одобрил весь народ, которым оно правит, которое доставило своему народу такую великую радость?" И тогда-то я понял, что правительства чаще всего сублимируют мерзость, которая есть в душе народной. И с тех пор я навсегда отказался от идей борьбы с правительствами. Бороться надо с народом, но не против него, а за него. И когда толпа ругает Сталина, ругает Брежнева - я вспоминаю счастливые лица людей в августе 1968, вспоминаю восторженные лица демонстрантов 1937 года, орущих "Смерть врагам народа!". Бороться надо прежде всего с собственной мерзостью, а не с теми, кто лишь ее материализовывал в постыдные деяния.
В эти же дни я подал на имя Брежнева заявление о том, что не желаю быть гражданином СССР, что прошу меня выпустить из страны на Запад, где я мог бы спокойно работать и заранее готовить материалы по будущему развитию страны, которые потребуются, когда к этому придет время. А то, что оно придет, в этом я не сомневался.
Сразу же после Чехословацких событий я оказался под колпаком КГБ. Был уволен с работы, правда, не без своей помощи, с легкостью поддавшись на простейшую провокацию и подав заявление об увольнении по собственному желанию. После этого несколько месяцев я никак не мог найти работу. Гэбэшники сумели запугать мою жену, и она подала на развод. Увы, в то время евреи все еще в большинстве своем не оправились от ужаса, пережитого ими в начале пятидесятых. (Для справедливости сразу отмечу, что в дальнейшем она горько раскаивалась в этой своей слабости и по мере сил помогала мне.) Я оказался без работы, без семьи, без сына, без средств к существованию. Только поддержка моего друга Юрия Катинова позволила мне пережить это кошмарное время. Но одновременно это и время лихорадочной интеллектуальной деятельности. Поняв, что нет возможности высказывать свои мысли впрямую, я решил попытаться их высказать хотя бы частично, косвенно, через художественное творчество. За полтора года после чехословацких событий мною было написано:
"Последняя искра". Рассказ, посвященный месту человека во Вселенной.
"Спуск". Рассказ об ощущениях и настроениях мыслящей части интеллигенции в условиях надвигающейся "интеллектуальной ночи". Герои этого и нескольких последующих рассказов - это еще не диссиденты, это "предиссиденты". Это те, кто в семидесятые уже станут активными противниками тоталитаризма.
"Сны". Рассказ. Возможно одна из самых мрачных антиутопий в мировой литературе. Показывается мир, в котором можно удовлетворить все свои самые фантастические желания, "коммунистический рай", из которого единственный выход через смерть. В этом рассказе я подводил черту под своими иллюзиями и надеждами на выход к активной деятельности и мысленно готовился к длинной безрассветной ночи. Рассказ отличался необычайной для того времени открытостью сексуальных описаний, что вызывало у читавших его в то время даже самых "передовых" читателей буквально шок. Александр Трифонович Твардовский, лично его читавший, отозвался едким письмом в адрес автора. Интересен рассказ и чисто технически. Значительная часть текста - это просто числа, которые "произносит" компьютер, но звучат они порой куда эмоциональней и выразительней, чем самые дотошные "чувствовательные" описания. Занятно и фабульное построение, напоминающее русскую матрешку, где один сон оказывается в свою очередь сном в первом, а тот в свою очередь также является сном, причем последний сон перетекает в первый и корреспондируется уже прямо на автора, так что уже трудно понять, где же та "реальность", о которой хочет рассказать автор. Сном оказывается в с е. Реальность оказывается всего лишь одним из уровней сна.
"Болтовня у озера в белую, точнее, серую ночь, когда смертельно хотелось спать". Небольшая зарисовка о велосипедном путешествии по Карелии, проникнутая тем же настроением неблагополучия и поисков места мыслящего человека в "сжимающемся" мире. Тональность этого и ряда других первых рассказов - "горе от ума", которое еще не наступило, но уже предчувствуется и неизбежно. Думается, что эти рассказы станут материалом для будущих исследований о том, откуда и как возникло диссидентство. Главный герой - это человек, как будто проснувшийся от интеллектуальной спячки и от слепой веры в догматы, но только начинает искать, в самом начале пути к самостоятельному и независимому мышлению. Лишь в дальнейшем творчестве появляется "человек нашедший".
"Пулковский меридиан". Рассказ о ленинградской блокаде, о ребенке в блокаду и о творчестве в этих нечеловеческих условиях.
"Вызов сатаны". Рассказ. Тема навеяна булгаковским романом "Мастер и Маргарита", незадолго перед этим с феерическим успехом пролетевшим над страной. Сюжет - посещение Воландом Москвы в наши дни. Его беседа с современным научным работником не очень высокого интеллекта. Рассматривается целый ряд тем в оригинальном "дьявольском" преломлении. В том числе и такая, как проблема взаимоотношения человека и компьютера. Рассматривается проблема мировых войн. В этом рассказе открыто высказано неприятие вторжения в Чехословакию и высмеивается обоснование этого вторжения. С технической точки рассказ интересен своей "драматургией диалога", после него переход к драматическим произведениям уже представлялся естественным.
"Как погуляли?". Рассказ. Зарисовка малыша двух-трех-летнего возраста и взаимоотношений его со взрослыми.
"Ески". Цикл философских юморесок.
"Физик". Киносценарий о молодых ученых-физиках и поиску ими своего места в мире. Киносценарий получил высокую оценку Марлена Хуциева.
"Встречь солнца". Киносценарий. Рассказ о покорении (освоении) Сибири в жанре "легендо-вестерна". В киносценарии делается попытка понять и оценить место русского народа, русской идеи в истории. Киносценарий получил высокую оценку Роланда Быкова, который, по его словам: "С удовольствием взялся бы за его постановку. Но фильм будет стоить подороже "Войны и мира", а таких денег мне никто не даст. Так что обращайтесь к Бондарчуку".
"Анна Сергеевна". Пьеса о жене Достоевского. Тема "гений и русская женщина". Получила благожелательную оценку Дмитрия Сергеевича Лихачева.
"Вождь". Пьеса о Владимире Ильиче Ленине. В журнале "Октябрь" меня за эту пьесу чуть не избили и физически вышвырнули из помещения редакции.
"Деньги-деньги-деньги". Научный трактат в диалогах (примеры такого научно-художественного жанра - "Диалоги" Платона, Галилея и т.д.). Фактически, излагается новая теория денег, одновременно выдвигается первая теория "мировых денег". Теория мировых золотых денег, которая вскорости автором будет самим отброшена. Однако, общий анализ сущности денег до сих пор не потерял своей актуальности. Тот тезис, который автор выдвинул еще в конце шестидесятых, что деньги делаются не из бумаги, а из "человеческого взаимодоверия", весьма актуален для нынешнего времени.
Новое переложение "Слова о полку Игореве". С древнерусского на... древнерусский. Я попытался донести этот памятник в максимально подлинном виде, на древнерусском языке, но переложил его на словарный состав и использовал те грамматические конструкции, которые еще живы в современном русском языке и сравнительно легко прочитываются. Произведено также стиховое и строфическое разделение текста для выявления его музыкально-поэтической природы. Сделаны также некоторые новые трактовки "темных мест". Дмитрий Сергеевич Лихачев отнесся к этому скептически, Хотя, как мне кажется, в дальнейшем, может и неявно, но заимствовал идею стихового и строфического разбиения текста в своих публикациях. Высокую оценку работе дал Владимир Чивилихин. Композитор Родион Щедрин некоторое время носился с мыслью музыкального ее использования. Ему этот "текст" понравился.
"О Маше и Пете или Что отличает от мальчика девочку?" Сказка на тему полового воспитания детей дошкольного и младшего школьного возраста. Резко отрицательный отзыв Бориса Заходера, ругательные отзывы вплоть до обвинений в порнографии критикесс из детских издательств. Но детям нравилась. "Мы вашу книжку читали Васе, Кате, Жене, Сережке, а когда придем в школу, прочтем Славику, Пете и Максику (из детского письма)". Здесь автор опередил общественную мысль не менее чем на двадцать лет. В конце шестидесятых сама мысль о половом воспитании детей казалась просто кощунственной. Книжка издана в 1987 году малым тиражом в Ашхабаде на средства автора. Книжка написана "игровым" стихом, без пунктуации, но с детально проработанной строфикой и сразу же удостоилась ругательного отзыва ревнителей детской нравственности и "чистоты поэзии" из еженедельника "Собеседник" (N 3'90). Это был первый еще слабый зов Музы поэзии.
"Поиски истины в Оптиной пустыни". Драма для черно-белого телевидения (так я тогда определил жанр этой вещи). Описывается встреча Льва Николаевича Толстого в самый разгар его нравственных и богословских исканий с замечательным философом реакционного направления и эстетиком Константином Леонтьевым. Два великих собеседника обсуждают вопрос - красота или нравственность спасут мир? Что важнее - эстетика или этика? Что нужнее человеку - красота и радость или польза и мораль (моральное удовлетворение)? Думается, что текст становится с течением времени не только не устаревающим, но все более актуальным. Вызвал восторг Родиона Щедрина и Майи Плисецкой.
Все попытки опубликовать хоть что-то кончались, увы, однозначно. Лично редакторы часто отзывались с интересом, но откровенно заявляли, что о публикации даже и речи быть не может, никакая цензура не пропустит. Впрочем, дело было не только во внешней цензуре. Во многом влияла и внутренняя цензура, ибо это не соответствовало их внутренним чисто эстетическим представлениям и "нормам". Получил массу разгромных рецензий даже от таких видных писателей, как Твардовский, Домбровский, Заходер, Лихачев и т.д. Интересно, что ни в одном своем произведении ни прямо, ни косвенно я не призывал к "борьбе". Никогда. А только и только к самостоятельному мышлению. И вот это-то оказывалось куда более опасным, чем, видимо, даже тенденциознейшие произведения Александра Солженицина. Они и сейчас еще не принимаются ни консерваторами, ни демократами, ибо они "ни за кого", они за самого человека, и потому до сих пор ни один рассказ не удалось опубликовать в эпоху "гласности" и "демократии", за исключением сказки "О Маше и Пете", в которой тема самостоятельного мышления даже в самом раннем детском возрасте пронизывает весь текст и которая, несмотря на всю детскую невинность и наивность, откровенное морализаторство вызвала удивительные по злобности отзывы в печати (еженедельник "Собеседник").
Сразу же после вторжения мною был написан футурологический трактат "К третьей мировой войне", в которой я попытался смоделировать дальнейшее развитие мировой политики и возможности возникновения третьей мировой войны. Возможный сценарий, предположенный мною, состоял в том, что лет через пятнадцать, т.е. где-то к середине восьмидесятых, когда пройдет шок чехословацких событий, народы Восточной Европы предпримут новую попытку вырваться из-под советской опеки, причем главную роль должны будут сыграть восточные немцы. Причем, имея опыт предшествующих попыток, они будут действовать энергично и резко, произойдет быстрое объединение Германии, СССР не вытерпит такого "хамства" и начнет военное вторжение или военные действия силами находящихся в Восточной Германии войск. Так может начаться новая европейская война, которая, в принципе, могла бы перерасти в мировую и термоядерную.
Интересно теперь выяснить, в чем я ошибался, а в чем оказался вполне провидцем. То, что на середину восьмидесятых годов придется процесс объединения Германии, что этот процесс будет развиваться отнюдь не медленным и постепенным образом, а буквально взрывным - тут я оказался полностью прав. Не прав я оказался, что СССР "не выдержит" такого ущемления своих геополитических интересов. Тут я ошибся. СССР "выдержал" чтобы не начать войны, но не выдержал сам, и тут же начал разваливаться. Этого, могу прямо сказать, я в то время не предполагал, что "империя" окажется такой слабой. Правда, ее подорвала афганская авантюра, о которой, конечно, в конце шестидесятых нельзя было предположить, ибо уже тогда это выглядело безумием. И она и оказалась таким "безумием", "свершившимся безумием". Интересно отметить, что эта работа конца шестидесятых фигурировала в начале восьмидесятых в качестве подтверждения "моего безумия" во время моего психиатрического преследования со стороны властей и ГБ. Где-то в архивах ГБ или психушек она до сих пор и погребена, если даже вообще не уничтожена (вместе с работой "Книга законов и пророчеств").
К этому времени относится и моя первая научная работа по физике. Она касалась вопроса нового обоснования специальной теории относительности Эйнштейна. То обоснование, которое ей дал Эйнштейн, меня не удовлетворяло. В нем явно прослеживалось спинозистское представление о "всемирном разуме", который как бы присутствует и заполняет весь мир, и этот высший разум может наполнить само пространство целиком какими-то пусть и мысленными инструментами - часами, линейками, наблюдателями и т.п. Фактически, мир Эйнштейна - это супержелезнодоризированное пространство, любые две точки которого соединены железными дорогами, в каждой точке есть станция с часами и верстовыми столбами и железнодорожником при них, которые могут отмечать прохождение поездов. Этот мир, явившийся в некотором смысле предельным расширением мира начала двадцатого века, уже не отвечал, по крайней мере, моим ощущениям и представлениям, сформировавшимися в значительной степени под влиянием развития космонавтики. Новый, "космический" мир представлялся мне скорее пустотой, "ничто в себе", в котором имеются отдельные точки разума (наблюдатели) и какие-то объекты вне его и которые (наблюдатели, сиречь, космонавты в космосе) пытаются по наблюдениям того, что происходит лично с ними, понять окружающий мир, структуризировать его, найти в нем смысл, меру и порядок.
На основании этого представления я сделал попытку описать простейшее явление - механическое движение в пустом пространстве. Полученные при этом уравнения оказались целиком эйнштейновскими. Таким образом, ценность этой работы состояла не в результатах, а в подходах. Этот подход через несколько лет привел к созданию "новой механики", к созданию космической механики, к новой космологии, к новой гравитационной термодинамике и т.д.
Увы, и эту чисто физическую и элегантную работу опубликовать не удалось, сам подход, парадигма ее оказались не соответствующими современным научным представлениям.
Таков список работ, созданных мною за два года после явления "Голоса". Порою меня самого приводила в испуг какая-то невероятная "сила мысли", которая вдруг "поселилась" во мне после того майского вечера шестьдесят восьмого. Ощущение было такое, что для меня нет неразрешимых проблем. Впрочем, в эйфории этой "мыслительной вседозволенности" в это же время я приступил и к работе над теорией гравитации, ибо эйнштейновская теория меня сразу не удовлетворила, как только я с нею познакомился в процессе подготовки к сдаче экзаменов по теорминимуму Ландау. Но, увы, тут-то меня и подстерегал крах. Ничего не получалось. Лишь через пятнадцать лет, создав несколько даже красивых, но, увы, неверных теорий, мне, наконец, удалось создать новую теорию гравитации. Но для этого предварительно пришлось пересмотреть всю механику, создать новый язык механики. Впрочем, об этом позже. Так что, увы, были на этом пути и поражения. Но если я видел, что мои разработки, пусть самые изящные, не соответствуют "истине", я всегда с ними расставался, сколь бы дороги мне они ни были. Так было с первой гравитационной теорией, так было с первой теорией всемирных денег, так было с теорией диофантовых уравнений. Наконец, так было с первой теорией экономической перестройки в СССР.  
После нескольких месяцев безработицы в 69 году мне удалось, наконец, найти скромное место медицинского физика в Онкологическом институте им. Герцена на Беговой на 120 эр. Если учесть, что за квартиру на проезде Серова мне пришлось платить 45 рублей, 10 рублей я отдавал Марье на ребенка, учесть налоги, то то, что оставалось, было далеко за гранью нищеты. Полное одиночество, полуголод - и одновременно погружение в другие миры, я жил в этих мирах - стоял и спорил рядом с Толстым, беседовал и спорил с Эйнштейном, рядом с Владимиром Ильичом я ругался на Капри с Горьким, сражался с половцами вместе с князем Игорем. Это было существование в десятках миров, принимавших и обнимавших меня с калейдоскопичностью "Снов". Это было несчастное, но, одновременно и необычайно наполненное, счастливейшее время, ни за какие деньги и блага мира я бы не возвратился снова в мир спокойной академической карьеры с перспективой за послушание, добросовестность и прочие убогие добродетели быть возведенным в кандидатское, а затем - о! предел мечтаний - и в докторское достояние. "Глас Бога" вырвал меня из того убогого мира, и никогда я не возроптал на него, даже тогда, когда от невыносимости готовился к самому последнему шагу и движению.
Через некоторое время я, однако, был изгнан и с этой убогой работенки, никак не отвечающей моей квалификации физика, выпускника самого престижного в СССР вуза, выпускника самой престижной в этом вузе кафедры. На мои попытки выяснить причину, директор в конце концов прямо сослался на... палец вверх. Мне удалось устроиться в Библиотеку им. Ленина в отдел автоматизации библиотеки с испытательным сроком на два месяца. Но на следующий день, после того, как я блестяще защитил свой проект автоматизации движения и обработки читательских требований в библиотеке, мне было сказано, что я не могу быть зачислен в штат, и здесь уже была прямая ссылка на Органы.  

Органы кружились вокруг, не показывая открыто своего лица. Началась череда отказов от квартиры, и опять хозяйки объясняли таинственными звонками. Круг сжимался, я чувствовал, что идет прямое удушение. Борьба становилась слишком неравной, и я решил уехать временно из Москвы к матери, которая проживала после войны все время в Небит-Даге. Это время, увы, растянулось на двадцать лет и тянется до сих пор. >>

 

 <<< Оглавление Главная страница Гостевая >>>